Многие проблемы, с которыми сталкивается Русская Православная Церковь сегодня, имеют давнюю историю. В частности, они отсылают нас к спорам со старообрядцами, к жестам и способам поведения духовных и светских лиц, призванных преодолеть раскол.

В 1893 году Н.С. Лесков в “Вестнике Европы” опубликовал полные горечи “Сибирские картинки XVIII века”. На основании документов, хранившихся в архивах сибирских консисторий, духовных правлений губернских и воеводских канцелярий, а также живых, устных рассказов он живописал нравы и труды азиатского духовенства в царствования Петра Великого и Екатерины II. Неспешно и обстоятельно повествует автор о разного рода поборах, коими занимались тамошние священники. Одни экспроприации совершались ради государева слова и дела, другие — корысти для. И все в целом идеологически оправдывалось неусыпной заботой господствующей религии о спасении заблуждающихся.

Отправной точкой для автора стал изданный 28 февраля 1716 года указ императора о взимании со старообрядцев государственных податей в двойном размере — так называемый “двойной оклад”. Закон этот, в сущности, повторял указ 1714 года, но реально стал работать не в 1714-м и не в 1716-м, а только начиная с 1718 года. Петр отправил на казнь своего сына и круто изменил политику в церковных делах. До этого в вероисповедных вопросах он придерживался достаточно либеральной линии. Сохранилась собственноручная записка Петра от 1715 года, в которой сказано: “С противниками церкви с кротостью и разумом поступать по Апостолу, бых беззаконным яко беззаконен да беззаконных приобрящу, бых всем вся да вси спасу, и не так как ныне жестокими словами и отчуждением” (Г. Есипов. “Раскольничьи дела XVIII столетия”. СПб., 1861. Т. 2. С. 218. — далее: Есипов.). Сторонники старого обряда были призваны из своего кармана пополнить казну, но не спешили нести денежку господину чиновнику. Прекрасно понимавший психологию подданных, законодатель предусмотрел способы поиска и поимки злостных неплательщиков. Историк сообщает: “Вспомогательным средством для открытия раскольников в указе 1716 года было повеление всем и каждому по всей России исповедоваться ежегодно, а кто не будет исповедоваться, о тех подавать именные росписи от духовного начальства губернаторам и ландратам (т.е. дворянам, назначенным в совет при губернаторе. — Б.К.), а светской власти повелено брать штраф денежный и заставлять исповедоваться” (Есипов, 219).

“Наложение штрафа за неявку к исповеди сначала поручалось светским властям... Ландраты поняли так, что раскольников нужно “записать в двойной оклад”, а церковных, не явившихся к исповеди, следует оштрафовывать втрое... Православные, увидав из этого, что им гораздо выгоднее совсем “записаться по двойному окладу”, объявили себя раскольниками... Другие же люди, которые не хотели зачислять себя в раскольники, “по двойному окладу”, стали обращаться к “приходским попам” с подкупами, чтобы “попы показывали их бывшими” (на исповеди. — Б.К.). Попы брали за это “посулы” и показывали небытейщиков “бывшими”, и таким образом реестрация вместо того, чтобы выяснить дело, повела к усиленной лжи. А как “посулы” за фальшивые отметки небытийщиков “бывшими” брали одни попы и не делились этими доходами с причетниками, то среди сих последних запылала всеобщая зависть против настоятелей и пошли на них доносы” (Н.С. Лесков. Собр. соч. в 12 тт. М., 1989. Т.12. С. 240. — далее: Лесков).

Борьба светских и духовных обличителей выявила любопытную подробность: “Многие священники в поданных ими духовных росписях за 1716 и 1717 годы многих детей своих духовных неисповедовавшихся написали исповедовавшимися, а действительно бывших у исповеди по злобе своей на них записали небывшими”. Битва за доходы сопровождалась бесконечными доносами, сыском и очными ставками. Правительство подливало масла в огонь, издав, например, такой указ: “А буде о тех, кто у исповеди не будет, а священник о том не донесет и за такую его ману взять на нем штраф первое пять рублев, второй десять, а третий пятнадцать рублев. А ежели по тем явится в такой же мане и за то извержен будет священства” (Лесков, 141). Лесков добавляет, что “повелено было “по извержении” священников “взять их имение”, а самих их “отсылать для наказания к гражданскому суду и в каторжные работы”” (Лесков, 142).

Хождение к исповеди в Сибири осложнялось огромными расстояниями между приходами и малым числом действующих храмов: “Церквей на всю Сибирь было тогда числом 160, и из них половина приходилась на город Тобольск и на селения, ближайшие к этому городу” (Лесков, 150). Крестьянину часто проще было никуда не ехать и заплатить “двойной оклад”, чем тащиться по ужасным дорогам за сотню верст в церковь без всякой гарантии, что удастся исповедоваться и причаститься. Священники нередко бывали в разъездах, один иерей порой окормлял несколько приходов.

Надолго отрываться от земли и хозяйства, конечно, сложно. Но, с другой стороны, непонятно, как жила сельская община совсем без храма. Допустить, что молитва совсем не звучала в диких таежных местах, нельзя: в XVIII столетии секуляризм еще не настолько разрушил духовные основы жизни, чтобы породить целые селения безбожников. Скорее всего, это была нормальная “беспоповская” жизнь, так что беспоповство имело в тех краях подготовленную почву.

Как бы там ни было, число лиц, подлежащих “двойному окладу”, росло вместе с ростом империи. В своих произведениях (в том числе в рассказе “На краю света”) Лесков выявил главные причины бессилия православной проповеди: во-первых, внутренний отход от христианства самих православных, их нежелание отнестись к церковной жизни всерьез и, во-вторых, вторжение светской власти в церковную область, куда она вторгаться не имела права. Это касается, в частности, попыток полицейскими методами решать духовные проблемы.

В России так называемая внутренняя миссия была направлена прежде всего на людей, оставивших официальную, государственную церковь. Как отмечает церковный историк И.К. Смолич, “борьбу с расколом Церковь поставила во главу всей своей миссионерской деятельности, растрачивая почти бесплодно свои силы и упуская тем самым из виду другие важные задачи пастырского служения” (И Смолич. “История Русской церкви”. Т.VIII. Ч.1. С. 23. — далее: Смолич). Иными словами, положительную миссию вытеснила контр-миссия. Это сказалось прежде всего на самой господствующей церкви, укрепив ее, как пишет тот же историк, обрядовый характер и сделав “почти невозможными всякие дальнейшие улучшения (например, в богослужении), хотя они и казались желательными” (Смолич, 31).

Современный исследователь старообрядчества М.А. Дзюбенко обратил внимание на удивительные параллели в судьбе двух частей Русской Церкви. Так, гонение на приверженцев старых обрядов “прообразовало” преследование верующих в советские годы, а постановления по делам раскола порой очень похожи на решения пресловутого Совета по делам религий и его уполномоченных на местах. Как во времена “Соловецкого сидения”, в годы осады Соловков царскими войсками, страдали приверженцы древнего благочестия, которые позже здесь же содержались как в тюрьме, так в 1920-е годы в обители на Белом море томились и погибали православные новомученики и исповедники. И если при Николае I сторонники официальной Церкви закрывали “раскольнические” монастыри (и бывало, при этом поливали монахов на морозе водой, чтобы те поскорей уходили — как тут не вспомнить легендарного генерала Карбышева?), то в ленинско-сталинскую эпоху ту же участь разделили почти все монашеские обители.

Политика государства и официальной Церкви по отношению к старообрядцам находилась в зависимости от имперской идеологии и задач внутренней политики. Когда по экономическим или политическим причинам государству было выгодно не замечать старообрядцев, те бурно развивались (по некоторым данным около трети населения отошло от пореформенной, “никонианской” Церкви). Когда же эти причины отпадали или становились менее существенными, церковно-государственный аппарат начинал “закручивать гайки”, лишая воздуха тех, кто напрямую конкурировал с синодальным православием.